Неточные совпадения
И, как всякий человек в темноте, Самгин с неприятной остротою ощущал свою
реальность. Люди шли очень быстро, небольшими группами, и, должно быть, одни из них знали, куда они идут, другие шли, как заплутавшиеся, — уже раза два Самгин заметил, что, свернув за угол в переулок, они тотчас возвращались назад. Он тоже невольно следовал их примеру. Его обогнала небольшая группа, человек пять; один из них курил, папироса вспыхивала часто, как бы в такт шагам; женский голос спросил тоном обиды...
Затем наступили очень тяжелые дни. Мать как будто решила договорить все не сказанное ею за пятьдесят лет жизни и часами говорила, оскорбленно надувая лиловые щеки. Клим заметил, что она почти всегда садится так, чтоб видеть свое отражение в зеркале, и вообще ведет себя так, как будто потеряла уверенность в
реальности своей.
— Не верилось. Москва? Сытая, толстая, самодовлеющая, глубоко провинциальная, партикулярная Москва делает революцию? Фантастика. И — однако оказалась самая суровая
реальность.
Самгин был утомлен впечатлениями, и его уже не волновали все эти скорбные, испуганные, освещенные любопытством и блаженно тупенькие лица, мелькавшие на улице, обильно украшенной трехцветными флагами. Впечатления позволяли Климу хорошо чувствовать его весомость,
реальность. О причине катастрофы не думалось. Да, в сущности, причина была понятна из рассказа Маракуева: люди бросились за «конфетками» и передавили друг друга. Это позволило Климу смотреть на них с высоты экипажа равнодушно и презрительно.
«Глупо. Но вспоминать — не значит выдумывать. Книга —
реальность, ею можно убить муху, ее можно швырнуть в голову автора. Она способна опьянять, как вино и женщина».
Она снова тихонько заплакала, а Самгин с угрюмым напряжением ощущал, как завязывается новый узел впечатлений. С поразительной
реальностью вставали перед ним дом Марины и дом Лидии, улица в Москве, баррикада, сарай, где застрелили Митрофанова, — фуражка губернатора вертелась в воздухе, сверкал магазин церковной утвари.
Пение удалялось, пятна флагов темнели, ветер нагнетал на людей острый холодок; в толпе образовались боковые движения направо, налево; люди уже, видимо, не могли целиком влезть в узкое горло улицы, а сзади на них все еще давила неисчерпаемая масса, в сумраке она стала одноцветно черной, еще плотнее, но теряла свою
реальность, и можно было думать, что это она дышит холодным ветром.
[
Реальность этого факта подтверждается тем, что с тех пор сечение было признано лучшим способом для взыскания недоимок.
Человеческая жизнь — сновидение, говорят философы-спиритуалисты, [Спиритуали́зм — реакционное идеалистическое учение, признающее истинной
реальностью дух, а не материю.] и если б они были вполне логичны, то прибавили бы: и история — тоже сновидение.
Россия — великая
реальность, и она входит в другую
реальность, именуемую человечеством, и обогащает ее, наполняет ее своими ценностями и богатствами.
Историческая жизнь есть самостоятельная
реальность, и в ней есть самостоятельные ценности.
Это всегда лишь процесс объективации и социализации, который принимает за первореальности
реальности производственные и вторичные.
Создание особенного мировоззрения, часто иллюзорного мировоззрения в зависимости от направления сознания, имеет характер прагматический, которого не имеет познание истинной
реальности.
Философски это сложный вопрос о
реальностях, которые не могут быть признаны личностями.
Для этого миросозерцания не существовало России, как самостоятельной
реальности, имеющей свою судьбу и задачу в мире.
Огромная масса людей живет не
реальностями и не существенностями, а внешними покровами вещей, видит лишь одежду и по одежде всякого встречает.
Реальности, стоящие за словами, не могут быть выявлены.
Человек имеет дело уже не с природой, сотворенной Богом, а с новой
реальностью, созданной человеком и цивилизацией, с
реальностью машины, техники, которых в природе нет.
Главное зло в образовании коллективного сознания и коллективной совести в том, что это только метафорическое, фигуральное выражение, но
реальность, скрытая за этими словами, иная.
Все эти традиционные и доктринерские точки зрения не признают самостоятельной исторической
реальности и самостоятельных исторических ценностей.
Остается необъясненным, каким образом материальная
реальность переходит в
реальность интеллектуального и духовного порядка, каким образом экономика может перейти в познание или нравственную оценку.
Человек живет коллективным сознанием, создаваемыми им мифами, ставшими очень сильными
реальностями, управляющими его жизнью.
Трудно совершенно изгнать из употребления слово коллективизм, как я хотел бы, потому что им пользуются для обозначения таких
реальностей, как, например, армия, нация, класс и пр.,
реальностей сверхличных.
Существует разительное противоречие между материализмом и логическим реализмом понятий, признающим подлинность
реальности общего, например, класс реальнее конкретного человека, идея пролетариата важнее самого пролетариата.
Так называемые «коллективные»
реальности должны быть, конечно, признаны
реальностями совсем иного порядка, чем
реальность человеческой личности или даже
реальность животного.
Для него в познании отражаются объективные
реальности.
Коллективизм всегда значит, что нет настоящей коммюнотарности, общности, что для организации общества нужно создать фиктивную
реальность коллектива, от которого исходят руководства и приказы.
Толстой с такой легкостью радикально отверг историю и все историческое, потому что он не верит в ее
реальность и видит в ней лишь случайную и хаотическую кучу мусора.
Это коллективные
реальности, и о них часто некритически мыслят в духе реализма понятий.
Мы должны признать
реальность нации и ценность национально-исторических задач.
Государство из средства и функции делается самоцелью и воображаемою
реальностью.
Глубокая
реальность раскрывается в субъективности, стоящей вне объективизации.
В действительности же номинализм этого миросозерцания идет дальше, он разлагает и человека, принужден отвергнуть
реальность души человека, всегда ведь связанной с бесконечной глубиной бытия мирового, и выбрасывает человека на поверхность.
Физическое насилие, завершающееся убийством, не есть что-то само по себе существующее, как самостоятельная
реальность, — оно есть знак духовного насилия, совершившегося в духовной действительности зла.
Когда экзистенциалисты Хайдеггер, Сартр и др. говорят о выброшенности человека (Dasein) в мир и обреченности человека этому миру, то они говорят об объективации, которая делает судьбу человека безысходной, выпавшей из глубокой
реальности.
Но и социализм, в большинстве случаев основанный на ложной метафизике, признает мир объектов первичной
реальностью, мир же субъекта — вторичный.
Человечество есть некоторое положительное всеединство, и оно превратилось бы в пустую отвлеченность, если бы своим бытием угашало и упраздняло бытие всех входящих в него ступеней
реальности, индивидуальностей национальных и индивидуальностей личных.
В этом отношении совершенно ложна метафизика коллективизма, которая в социальном коллективе видит
реальность, стоящую над человеком.
Абстракция больной мысли порождает миф, миф делается
реальностью, переворачивающей историю.
Коммюнотарность есть духовное начало людей, общность и братство в отношениях людей, и она совсем не означает какой-то
реальности, стоящей над людьми и ими командующей.
Реальность всечеловечества зависит от
реальности России и других национальностей.
Наоборот, мифы гораздо динамичнее
реальности, и так всегда было в истории.
Эта новая
реальность есть
реальность организованная.
Но с другой стороны, социализм есть суровая и прозаическая
реальность, есть необходимость в известный час истории.
Ставится острый предельный вопрос: существует ли подлинная, не объективная, не иллюзорная и не фиктивная
реальность?
В «Войне и мире» не только «мир» побеждает «войну», но и вообще
реальность «частной» жизни побеждает призрачность жизни «исторической», детская пеленка, запачканная в зеленое и желтое, оказывается существеннее, глубже всех Наполеонов и всех столкновений Запада и Востока.
Словам и фикциям противопоставлены
реальности.
Главная особенность так называемых коллективных
реальностей заключается в том, что они не имеют экзистенциального центра, не могут страдать или радоваться.
Нужно прежде всего сказать, что истина не есть соответствие в познающем объективно данной
реальности.
«Субъективность», противоположная истине и глубокой
реальности, «субъективность» замкнутая, неспособная к трансцендированию, к выходу из себя, и есть как раз определяемость извне.